На 15 день Рома начал заниматься.

— Какой сегодня день по нашему календарю?
— 3815 год.
— День?
— 11, среда.
— День..

Выяснилось, что от меня требовали сказать какой день мы усердно «готовимся.»
Путём непостижимых для меня подсчётов было установлено — 15 день. 

«На 15 день Рома начал заниматься» — написал Романыч в своём ёжидневнике. 

Зажал яблоко, потому что оно немытое. А немытые яблоки есть нельзя. Вообще никак нельзя есть немытые… Зато сухие бпшки есть можно. 
Не представляю, как мы будем жить. Мальчик с идеальным порядком в комнате и девочка, которая раскидывает по полу книжки, лифчики и джинсы. Ну, неуютно мне, когда вокруг нет бесконечного множества листочком, фантиков… Убрать что-то в шкаф, означает потерять это на несколько недель. 
Я не знаю, как мы будем жить. Серьёзно.

Ладно, серьёзно. Сегодня мы попробовали вверх.
Куда-то выше «до». Куда-то до «ля». Всё не так безнадёжно. 
Хотя, я склоняюсь к тому, что мне так только кажется. 

Попробовали читать. Читать громко и чётко. 
Я всё ещё сомневаюсь в прозе. Но сильнее я сомневаюсь в стихотворении.

— Давай ещё «памятник поэту» захватим?
— Давай ещё что-нибудь кроме Бродского?
— Может… Лермонтов? знаешь, это… смерть поэта? 


Итак, одно стихотворение со строчками Пушкина, другое про Пушкина.
И это только Бродский.
Теперь Лермонтов. Тоже про Пушкина.
Девочка, а кто твой любимый поэт? Пушкин или эти двое? 

Впрочем, смертей и памятников с нас хватит, как хватит и Пушкина. 
Нам нужен огонь.  

А спеть я предлагаю Моррисона.

 Well, show me the way to the next wisky bar.

Отлично ведь? Бродский, аргентинский метафизик, который жил в Париже, и Джим. 
Я бы сказала, что всё объединяет Париж. А там чёрт его знает. Петербург.

Я обещал разобрать конфликт. Прошло два месяца, а я всё на той же третьей главе.
Это мы ещё историю Петербурга не трогали.
Это мы вообще мало что ещё трогали.  

Пздц, товарищи. 

P.S. And must have wisky,
oh, you know why!

Обсудить у себя 3